"Русский театр - это лучший в мире театр". Интервью Николая Скорика сайту infoabad.com

15 июня 2019 - Администратор
article8913.jpg

В Ашхабаде на гастролях только что побывал "Театр Скорика". Зрители увидели два спектакля - по рассказам Чехова и водевили Некрасова. Руководитель театра Николай Лаврентьевич Скорик любезно согласился дать интервью сайту infoabad.com

 
- Хочется второй раз поприветствовать Вас в Ашхабаде. Прошлый приезд Вашего театра со спектаклем, посвященным Владимиру Высоцкому, произвел неизгладимое впечатление. В этом году также интересные спектакли, которые понравились публике. А какие у Вас впечатления от Ашхабада?
 
- Хоть я и приезжаю второй раз, но первые впечатления неизгладимы. Как говорил Станиславский, самое главное - это первое впечатление. Летишь в самолёте и вдруг как мираж возникает город. Он весь бледно-белый, с салатовыми крышами, белые машины, всё белое. И всё это так, как будто в воздухе висит. В смысле атмосферы, красоты, какого-то обилия воздуха, ощущения простора, зелени - впечатление, что Ашхабад не похож ни на один город, в которых я бывал.
 
- Ваш театр основан не так давно, 4-5 лет назад, но уже стал популярен. Часто ли вы гастролируете?
 
- Мы гастролируем много, это заложено у нас в программе, это такая как бы просвещенческая миссия. Например, нынешний чеховский спектакль из серии, у нас есть несколько серий, он из серии, которая называется «Мои любимые рассказы Чехова». Это первый спектакль из этой серии. У нас есть ещё «Рыбья любовь», «Счастливчики». Они разные. Это такой Чехонте, светлый спектакль, прозрачный.
 
- То есть это Чехов, который ещё полон юмора, добродушия, оптимизма, и ещё не сатира, а лёгкая насмешка. Очень интересна история образования вашего театра. Ведь он был фактически сформирован из студенческой группы. Как так получилось? 
 
- Вы знаете, хотя сейчас это уже профессиональный театр, и в нём работают профессиональные артисты, которые получают зарплату, но именно потому, что он был сформирован из студенческой группы, в нём очень силён дух студийности. Ребята многие вещи делают сами, и принимают участие в творческой жизни не только как исполнители, но и как созидатели. Мы вместе выбираем репертуар, вместе служим одной идее. Вообще в России все великие театры, начиная с МХАТа, и продолжая вахтанговским театром, потом "Современником", они все начинались со студий. Поэтому дух студийности очень важно сохранять. И мне кажется в исполнении артистов нашего театра видно, что студийность даёт впечатление долгой молодости. И все, кто смотрит, говорят:"Они - молоды". Хотя они растут и уже набирают возраст, но именно очарование, азарт, смелость она им присуща. 
 
Я из себя весь такой мхатовский, и всю жизнь проработал во МХАТе (у меня даже есть Золотая чайка за верность этому театру). Я работал с  такими корифеями, аж страшно произнести, людьми, которые напрямую работали со Станиславским - Ангелина Степанова, Марк Прудкин, народные артисты. Они жили очень долго. Ангелина Степанова была последней из того периода, которая ушла из этой жизни. Я делал ей 90 летний юбилей, когда она уже не играла, и у меня лежит её благодарственное письмо, за то, как это было проведено. Я его очень берегу. 
 
Ребята, которых я обучал и воспитал, они верны этой идее классического русского театра. И когда они учились, я отмечал что в этом курсе была такая особенность, что они действительно с самого начала команда. Что это значит на сцене? Это значит то, что сейчас очень редко встретишь - истинный ансамбль. Не тот ансамбль который выстраивает режиссёр, когда он увидел, оценил и это всё выстроено. А тут живой ансамбль, который рождается непосредственно на сцене. И каждый раз вроде тот же спектакль, но в то же время он неповторим. Потому что он живой, и этот момент сиесекундного рождения - самое дорогое в театре и самое ценное в русском театре. 
 
Когда я был на гастролях с МХАТом в Нью-Йорке, то "Нью-Йорк таймс" разразилась гигантской статьёй. Она была во всю страницу и заканчивалась словами: «Идите, смотрите, это чудо можно увидеть только два раза в 100 лет, когда к нам приезжает Художественный театр». 
 
И вот это чудо ансамблевого театра, оно постепенно, с 90-х годов прошлого века, начало уходить из театра, потому что нас очень сильно подминали под режиссёрский театр, и заставляли всё время оглядываться на Европу. Хотя все лучшие режиссёры Европы всегда говорили, что они ученики Станиславского. Поэтому мы теряли то, что имели, не ценили то, что имели. Нас к этому приучали: "Не цените это!". 
 
Была чудовищная критика, которая говорила что хорошо, а что плохо, так что становилось перед глазами темно, когда видишь то, как критика оценивала какие то спектакли. Когда я начал учить их и они на первом курсе занимались всякими этюдами, я увидел, что если они делали этюд или отрывок в одиночку, он мог получаться лучше или хуже, но когда они делали общий этюд, это всегда было фантастически интересно, и я даже не понимал как так происходит.
 
И вот это чувство ансамбля, заложенное в них, и то, чему они научились... Они очень разные. Возможно, это громко звучит, но я понимал, что в них есть то, что сейчас из нашего театра уходит. И я решил - давайте я их всё-таки сохраню. 
 
Для этого я приложил какие-то усилия, хотя на протяжении всей жизни я всегда избегал должности главного режиссёра или художественного руководителя. Мне много раз предлагали, но я не хотел этим заниматься. Мой учитель Олег Ефремов всегда по этому поводу шутил: "Я сижу в кабинете, в Скорик в репетиционном зале занимается святым искусством". И вот, когда я взялся руководить этой небольшой группой, я понял за какой железной стеной помощи Ефремова я всегда находился. Он всегда меня ограждал от этих административных проблем, и я мог заниматься исключительно творчеством. 
 
Несмотря на все проблемы, я больше всего ценю в них то, что они верны идее русского театра в их представлении. Однажды мы пошли показываться к Виктюку. Он обещал мне, что посмотрит их. Роман Григорьевич очень талантливый режиссёр, но очень специфический. И репетирует он очень специфически. Тот кто видел его репетиции - это восторг. Но это - крики, шум, всякие слова, сумасшедший дом. Они вошли, и оказались в совершенной растерянности, сказали, что мы сюда показываться не будем и ушли. Я им говорю, вы решите все вместе, будете вы показываться или не будете. Они ушли в фойе, собрались, не знаю, о чём они там говорили, но когда вернулся их представитель, он сказал, мы решили что мы будем показывать, но мы будем показывать что есть другое искусство. И они так круто показались, что Виктюк восьмерым предложил пойти к нему в театр!
 
А когда к нам пришёл Путин... Они мне только потом, после того как закончился этот показ, на котором присутствовал Президент, они только потом мне сказали, как они волновались, что с ними творилось. Я, когда смотрел за ними, я не видел этого. Они показывали спектакль о Высоцком. И должен похвастаться, что Владимир Владимирович заплакал. Когда он начал с нами говорить, я понимал как режиссёр, что его задача была в том, чтобы мы поверили, что он говорит не то, что ему подсказали и не то, что написано, а что он говорит от души. Так как я видел то, что было на сцене, я понимал что он действительно говорить от души. Это была очень знаменательная для нас встреча, и нам было очень приятно. Я тогда пошутил: "Ну, Президент посмотрел, заплакал, мы теперь можем расходиться и закрывать театр."
 
У нас есть цикл спектаклей подобный литературной серии ЖЗЛ. "Высоцкий" входит в этот цикл. Кроме того в него входят спектакли о Мольере, о Цветаевой, о Достоевском. И вот мы привозили в Артек спектакль о Достоевском. Директор Артека сказал, что он давно не видел, чтобы во время представления не зажглось ни одного телефона в зале. Он говорил что для него это главный показатель - если телефоны загораются, значит им неинтересно. А потом была огромная очередь, и они много-много-много вопросов задавали. 
 
Я все это рассказал к тому, что мы много ездим, выполняя, я бы даже сказал, ту миссию, которая всегда была у русского театра. Во-первых, донести какую-то мысль, идею, внести на сцену размышление. Это началось со Станиславского. До этого это всё было, ну играли, но вот может быть в лучших образцах врывались за эти границы. Станиславский сделал это открытие - сверх сверхзадача: ради чего вы выходите на сцену. 
 
В 90-х, нас приучали к тому что "легче, веселее, выше ноги задирайте" - вот это вот и есть искусство. Но русское искусство оно было сильно другим. Я помню мою первую поездку за границу, после спектакля «Дни Турбиных». Меня пригласили в Америку. И когда они узнавали, что я из МХАТа, то меня просто чуть ли не на руках носили, так они относились к нашему русскому театру. И вообще я посмотрел много театров практически на всех континентах кроме Антарктиды, я скажу, что русский театр - это лучший в мире театр. Вот я вам сколько наговорил.
 
- В русском театре, я так полагаю, Вы отнюдь не на последнем месте. Я видела ваших ребят. Они действительно продолжатели русских классических театральных традиций. И МХАТ в них чувствуется. Мы же тоже, в своё время, посещали МХАТ, когда там ещё гремели все эти знаменитые имена. Вы работали с очень многими людьми, которые являлись и являются золотым фондом русского театра.
 
- Да, и со Смоктуновским, и с Евстигнеевым, с Ефремовым рядом, с Табаковым рядом... Я могу даже похвастаться - у меня был спектакль в МХАТе, "Ундина", который шёл 30 лет. Это редко бывает так долго. Ефремов даже одно время говорил, «Что, у нас стал театр одного спектакля?». Этот спектакль шёл утром и вечером, шли взрослые и дети. И знаете, кто вышел первый раз в этом спектакле на сцену? 
 
- Давайте я угадаю. Евгений Миронов?
 
- Не только! Я вам скажу, в одном этом спектакле вышли в первый раз на сцену Художественного театра никому не известные молодые актёры. Главную роль играл Владимир Машков. Вторую главную роль играл Евгений Миронов. Играла Ирина Апексимова. Играл Андрей Панин, мой любимый ученик, который играл у меня все главные роли в спектаклях, которые я ставил. Он и в МХАТ попал благодаря моим уговорам Ефремова. Ефремов мне так сказал: «Как можно взять во МХАТ актёра, который не выговаривает ни одной буквы?». Я говорю: "Олег Николаевич, но он же такой талантливый!". Ефремов мне ответил: «Ну вот ты сам и будешь занимать его». И я его всё время занимал в своих постановках. 
 
Спектакль «Ундина» любили все - и билетёры, и зрители, и артисты. На какой-то передаче правильно сказала Юлия Меньшова: "Ундина" - этот высокий, настоящий романтизм, по которому в 90-х все изголодались, которого хотели все. Поэтому спектакль имел сумасшедший успех. Как мне сказал Анатолий Смелянский: «Ты поставил спектакль вне времён».
 
- А есть у вас сейчас какие то ближайшие творческие планы?
 
- Ну мы продолжаем пополнять репертуар. Сейчас мы начали репетировать «Живой труп».
 
- Вот это да! Это поразительно. Это как раз то, что мы собирались начинать репетировать в скором времени в нашем театре "Мандрагора".
 
- Ну вот видите как прекрасно. Посмотрим что из этого выйдет и у Вас, и у меня. 
 
- А как вы намерены ставить «Живой труп»? Вы будете его ставить в классическом варианте?
 
- Ну мы пока репетируем. У нас много-много открытий в этой пьесе.
 
- Да, пьеса глубокая. И в ней много пения. У ваших актёров, кстати, великолепные голоса. Они прекрасно поют.
 
- Вы знаете, я вам так скажу, я никого из них не брал за голос. Они, в первую очередь, артисты, и при пении, у них, в первую очередь, задача актёрская. И тогда это впечатляет и захватывает зрителя. Я помню, как в прошлом году в Ашхабаде перед началом спектакля «Высоцкий» посол России сказал во вступительной речи: «Вообще-то, это довольно нагло - выйти после Высоцкого и петь его песни». В общем, он прав. Но потом он вышел и сказал: «Большое вам спасибо, убедили».

- Вообще нам очень повезло, что два года подряд приезжает Ваш театр, и мы смогли прикоснуться к живым русским театральным традициям. Вы же по "теории рукопожатий" всего в двух рукопожатиях от Станиславского.
 
- Даже в одном рукопожатии!
 
- Желаем Вам творческих успехов! Новых спектаклей!
 
- Взаимно!
 
Жанна ПОВЕЛИЦЫНА,
фото Романа ПОВЕЛИЦЫНА
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

← Назад